Неточные совпадения
Письмо начиналось очень решительно, именно так: «Нет, я должна к тебе
писать!» Потом говорено было о том, что есть тайное сочувствие между душами; эта истина скреплена была несколькими точками, занявшими почти полстроки; потом следовало несколько
мыслей, весьма замечательных по
своей справедливости, так что считаем почти необходимым их выписать: «Что жизнь наша?
«Ночью
писать, — думал Обломов, — когда же спать-то? А поди тысяч пять в год заработает! Это хлеб! Да писать-то все, тратить
мысль, душу
свою на мелочи, менять убеждения, торговать умом и воображением, насиловать
свою натуру, волноваться, кипеть, гореть, не знать покоя и все куда-то двигаться… И все
писать, все
писать, как колесо, как машина:
пиши завтра, послезавтра; праздник придет, лето настанет — а он все
пиши? Когда же остановиться и отдохнуть? Несчастный!»
В первом письме Марья Николаевна
писала, что брат прогнал ее от себя без вины, и с трогательною наивностью прибавляла, что хотя она опять в нищете, но ничего не просит, не желает, а что только убивает ее
мысль о том, что Николай Дмитриевич пропадет без нее по слабости
своего здоровья, и просила брата следить за ним.
Профессоров Самгин слушал с той же скукой, как учителей в гимназии. Дома, в одной из чистеньких и удобно обставленных меблированных комнат Фелицаты Паульсен, пышной дамы лет сорока, Самгин записывал
свои мысли и впечатления мелким, но четким почерком на листы синеватой почтовой бумаги и складывал их в портфель, подарок Нехаевой. Не озаглавив
свои заметки, он красиво, рондом,
написал на первом их листе...
Измученные, мы воротились домой. Было еще рано, я ушел в
свою комнату и сел
писать письма. Невозможно: мною овладело утомление; меня гнело; перо падало из рук;
мысли не связывались одни с другими; я засыпал над бумагой и поневоле последовал полуденному обычаю: лег и заснул крепко до обеда.
В статьях этих я жил вместе с войной и
писал в живом трепетании события. И я сохраняю последовательность
своих живых реакций. Но сейчас к
мыслям моим о судьбе России примешивается много горького пессимизма и острой печали от разрыва с великим прошлым моей родины.
Другая записка была от бывшего товарища Нехлюдова, флигель-адъютанта Богатырева, которого Нехлюдов просил лично передать приготовленное им прошение от имени сектантов государю. Богатырев
своим крупным, решительным почерком
писал, что прошение он, как обещал, подаст прямо в руки государю, но что ему пришла
мысль: не лучше ли Нехлюдову прежде съездить к тому лицу, от которого зависит это дело, и попросить его.
— И я не удивлюсь, — сказал Райский, — хоть рясы и не надену, а проповедовать могу — и искренно, всюду, где замечу ложь, притворство, злость — словом, отсутствие красоты, нужды нет, что сам бываю безобразен… Натура моя отзывается на все, только разбуди нервы — и пойдет играть!.. Знаешь что, Аянов: у меня давно засела серьезная
мысль —
писать роман. И я хочу теперь посвятить все
свое время на это.
Идет ли она по дорожке сада, а он сидит у себя за занавеской и
пишет, ему бы сидеть, не поднимать головы и
писать; а он, при
своем желании до боли не показать, что замечает ее, тихонько, как шалун, украдкой, поднимет уголок занавески и следит, как она идет, какая мина у ней, на что она смотрит, угадывает ее
мысль. А она уж, конечно, заметит, что уголок занавески приподнялся, и угадает, зачем приподнялся.
Уже в конце восьмидесятых годов он появился в Москве и сделался постоянным сотрудником «Русских ведомостей» как переводчик, кроме того,
писал в «Русской
мысли». В Москве ему жить было рискованно, и он ютился по маленьким ближайшим городкам, но часто наезжал в Москву, останавливаясь у друзей. В редакции, кроме самых близких людей, мало кто знал его прошлое, но с друзьями он делился
своими воспоминаниями.
Мысль рождается не из пустоты самопорождения, ибо человек не Бог и ничего сотворить не может, она рефлектируется из массы переживаний, из опыта, который есть отнюдь не свободно полагаемый, но принудительно данный объект
мысли [Эту
мысль С. Н. Булгаков впоследствии развил в
своей работе «Трагедия философии» (1920–1921), о которой
писал в предисловии: «Внутренняя тема ее — общая и с более ранними моими работами (в частности, «Свет невечерний») — о природе отношений между философией и религией, или о религиозно-интуитивных отношенях между философией и религией, или о религиозно-интуитивных основах всякого философствования.
Булгаков по поводу имясловия
написал статью «Афонское дело» (Русская
мысль. 1913. № 9), а позднее (в 1920 г.) монографию «Философия имени» (Париж, 1953).], помимо общего
своего богословского смысла, является в некотором роде трансцендентальным условием молитвы, конституирующим возможность религиозного опыта.
Я
мыслю и
пишу афористически и стараюсь находить формулировки для
своих интуиций.
Несмотря на скрытность моего характера, я ни сознательно, ни бессознательно не задавался целью скрывать себя в
своей мысли и
писать обратное тому, что я есть в
своей глубине.
В конце XIX и начале XX века считали огромным достижением в познании человека, в понимании писателей и разгадки написанных ими книг, когда открыли, что человек может скрывать себя в
своей мысли и
писать обратное тому, что он в действительности есть.
Я много думал всю мою жизнь о проблеме свободы и дважды
написал философию свободы, стараясь усовершенствовать
свою мысль.
У меня была непреодолимая потребность осуществить
свое призвание в мире,
писать, отпечатлеть
свою мысль в мире.
Это не значит согласовать
свою мысль и
свое поведение с директивами советского посольства, думать и
писать с постоянной оглядкой на него.
Николай Курочкин, как я уже говорил выше, дал
мысль Некрасову обратиться ко мне с предложением
написать роман для"Отечественных записок". Ко мне он относился очень сочувственно, много мне рассказывал про
свои похождения, про то время, когда он жил в Швейцарии и был вхож в дом А.И.Герцена.
В 1873 году, на вершине
своей славы и опытности, Бильрот
писал одной
своей старой знакомой: «У меня много оперированных и еще больше таких, которых предстоит оперировать; они занимают все мои
мысли; из года в год увеличивается их число, бремя становится все тяжелее и тяжелее.
И вспало ей на
мысли написать письмо к
своему родителю и дать ему о себе весточку.
Пишет она письмо к
своему батюшке родимому и сестрицам
своим любезныим: «Не плачьте обо мне, не горюйте, я живу во дворце у зверя лесного, чуда морского, как королевишна; самого его не вижу и не слышу, а
пишет он ко мне на стене беломраморной словесами огненными, и знает он все, что у меня на
мысли, и тое ж минутою все исполняет, и не хочет он называться господином моим, а меня называет госпожою
своей».
— Что мне до публики? Я хлопотал о себе, я приписывал бы
свои неудачи злости, зависти, недоброжелательству и мало-помалу свыкся бы с
мыслью, что
писать не нужно, и сам бы принялся за другое. Чему же вы удивляетесь, что я, узнавши все, упал духом?..
Она, может быть, бежала бы в полк или не знаю куда, если б она была мужчиной; но девушкой она бежала в самое себя; она годы выносила
свое горе,
свои обиды,
свою праздность,
свои мысли; когда мало-помалу часть бродившего в ее душе стала оседать, когда не было удовлетворения естественной, сильной потребности высказаться кому-нибудь, — она схватила перо, она стала
писать, то есть высказывать, так сказать, самой себе занимавшее ее и тем облегчить
свою душу.
Оставшись одна, она действительно принялась сочинять ответ мужу, но оказалось, что в ответе этом наговорила ему гораздо более резких выражений, чем было в письме Тулузова: она назвала даже Ченцова человеком негодным, погубившим себя и ее, уличала его, что об Аксюте он говорил все неправду; затем так запуталась в изложении
своих мыслей и начала
писать столь неразборчивым почерком, что сама не могла ни понять, ни разобрать того, что
написала, а потому, разорвав с досадой
свое сочинение, сказала потом Тулузову...
Но всему же, наконец, бывает предел на свете: Сверстову, более чем когда-либо рассорившемуся на последнем следствии с исправником и становым, точно свыше ниспосланная, пришла в голову
мысль написать своему другу Марфину письмо с просьбой спасти его от казенной службы, что он, как мы видели, и исполнил, и пока его послание довольно медленно проходило тысячеверстное пространство, Егор Егорыч, пожалуй, еще более страдал, чем ученик его.
Такой человек, как Бл. Августин,
написал трактат о браке, очень напоминающий систему скотоводства, он даже не подозревает о существовании любви и ничего не может об этом сказать, как и все христианские учителя, которые, по моему глубокому убеждению, всегда высказывали безнравственные
мысли в
своем морализме, то есть
мысли, глубоко противные истине персонализма, рассматривали личность, как средство родовой жизни.
С самодовольством вычитывал генерал из газет загадочные, но захватывающие дух известия, и торжествующе улыбался при
мысли, что все это он предвидел и предрекал еще в то время, когда
писал свой проект"но ежели".
У Натальи Федоровны мелькнула даже однажды
мысль пригласить погостить к себе Катю Бахметьеву, которая в довольно частых и длинных письмах жаловалась на скуку и однообразие жизни летом в Петербурге и весьма прозрачно намекала, что не отказалась бы провести даже месяц где-нибудь в деревне. „В Грузине у вас, говорят, совсем рай“, —
писала хитрая девушка, не забывавшая в каждом письме посылать
свой сердечный привет графу Алексею Андреевичу.
Он более не сомневался в существовании ужасного заговора, который в первую удобную минуту готов вспыхнуть, и
написал свое письмо к великому князю Николаю Павловичу, в надежде предупредить намерения заговорщиков —
мысль о друге была в этом случае его главною
мыслью.
С Фатеевой у Павла шла беспрерывная переписка: она
писала ему письма, дышащие страстью и нежностью; описывала ему все
свои малейшие ощущения, порождаемые постоянною
мыслью об нем, и ко всему этому прибавляла, что она больше всего хлопочет теперь как-нибудь внушить мужу
мысль отпустить ее в Москву. Павел с неописанным и бешеным восторгом ждал этой минуты…
Она в самом деле любила Клеопатру Петровну больше всех подруг
своих. После той размолвки с нею, о которой когда-то Катишь
писала Вихрову, она сама, первая, пришла к ней и попросила у ней прощения. В Горохове их ожидала уже вырытая могила; опустили туда гроб, священники отслужили панихиду — и Вихров с Катишь поехали назад домой. Всю дорогу они, исполненные
своих собственных
мыслей, молчали, и только при самом конце их пути Катишь заговорила...
Герой мой тоже возвратился в
свою комнату и, томимый различными
мыслями, велел себе подать бумаги и чернильницу и стал
писать письмо к Мари, — обычный способ его, которым он облегчал себя, когда у него очень уж много чего-нибудь горького накоплялось на душе.
— Слушаю-с! — отвечал Иван и, будучи все-таки очень доволен милостями барина, решился в
мыслях еще усерднее служить ему, и когда они возвратились домой, Вихров, по обыкновению, сел в кабинете
писать свой роман, а Иван уселся в лакейской и старательнейшим образом принялся приводить в порядок разные охотничьи принадлежности: протер и прочистил ружья, зарядил их, стал потом починивать патронташ.
Падала вера в умственные
свои силы и способности, рядом с этим падала вера в жизнь, в счастье. В душе было темно. Настойчиво приходила
мысль о самоубийстве. Я засиживался до поздней ночи, читал и перечитывал «Фауста», Гейне, Байрона. Росло в душе напыщенное кокетливо любующееся собою разочарование. Я смотрелся в зеркало и с удовольствием видел в нем похудевшее, бледное лицо с угрюмою складкою у края губ. И
писал в дневнике, наслаждаясь поэтичностью и силою высказываемых чувств...
Через полгода он уже занимает хороший пост и
пишет циркуляры, в которых напоминает, истолковывает
свою мысль и побуждает. В то же время он — член английского клуба, который и посещает почти каждый вечер. Ведет среднюю игру, по преимуществу же беседует с наезжими добровольцами о том, que tout est a recommencer, но момент еще не наступил.
Вечером ей стало невыносимо скучно в ожидании завтрашнего дня. Она одиноко сидела в той самой аллее, где произошло признание, и вдруг ей пришло на
мысль пойти к Семигорову. Она дошла до самой его усадьбы, но войти не решилась, а только заглянула в окно. Он некоторое время ходил в волнении по комнате, но потом сел к письменному столу и начал
писать. Ей сделалось совестно
своей нескромности, и она убежала.
«Может ли автор сказать, —
писал этот некто, — что
мысль, изложенная им в
своем сочинении, есть его личная собственность?
У хозяев был сговор. Лукашка приехал в станицу, но не зашел к Оленину. И Оленин не пошел на сговор по приглашению хорунжего. Ему было грустно, как не было еще ни разу с тех пор, как он поселился в станице. Он видел, как Лукашка, нарядный, с матерью прошел перед вечером к хозяевам, и его мучила
мысль: за что Лукашка так холоден к нему? Оленин заперся в
свою хату и стал
писать свой дневник.
— Любопытно, откуда вам могла прийти в голову такая
мысль! Не
писал ли я чего-нибудь такого в
своем романе, — это любопытно, ей-богу… Расскажите, пожалуйста! Раз в жизни стоит поиспытать это ощущение, когда на тебя смотрят, как на убийцу.
— Вот что, Дыма, — сказал Матвей, отрываясь от
своих горьких
мыслей. — Надо поскорее
писать письмо Осипу. Он здесь уже
свой человек, — пусть же советует, как сыскать сестру, если она еще не приехала к нему, и что нам теперь делать с собою.
Стыд начался с того, что на другой день утром, читая"Удобрение", мы не поверили глазам
своим.
Мысль, что эту статью мы сами выдумали и сами изложили, была до такой степени далека от нас, что, прочитав ее, мы в один голос воскликнули: однако! какие нынче статьи
пишут! И почувствовали при этом такое колючее чувство, как будто нас кровно обидели.
Я уже
написал туда и изложил
свои мысли…
Меня удивил твой вопрос о Барятинском и Швейковском. И тот и другой давно не существуют. Один кончил жизнь
свою в Тобольске, а другой — в Кургане. Вообще мы не на шутку заселяем сибирские кладбища. Редкий год, чтоб не было свежих могил. Странно, что ты не знал об их смерти. Когда я
писал к тебе, мне и не пришло в
мысль обратиться к некрологии, которая, впрочем, в нашем кругу начинает заменять историю…
Написав эти строки, он поглядел на них, прищурясь, с тоскою чувствуя, что слова, как всегда, укоротили, обесцветили
мысли, мучившие его, и задумался о тайном смысле слов, порою неожиданно открывавших пред ним
свои ёмкие души и странные связи
свои друг с другом.
Осторожно, словно боясь порвать полосу
своих новых
мыслей, он сел за стол и начал
писать, — теперь он знал, кто прочитает его записки.
Он вынул из кармана тетрадку и подал ее брату. Статья называлась так: «Русская душа»; написана она была скучно, бесцветным слогом, каким
пишут обыкновенно неталантливые, втайне самолюбивые люди, и главная
мысль ее была такая: интеллигентный человек имеет право не верить в сверхъестественное, но он обязан скрывать это
свое неверие, чтобы не производить соблазна и не колебать в людях веры; без веры нет идеализма, а идеализму предопределено спасти Европу и указать человечеству настоящий путь.
И что же! не успели мы оглянуться, как он уж окунулся или, виноват — пристроился. Сначала примостился бочком, а потом сел и поехал. А теперь и совсем в разврат впал, так что от прежней елейной симпатичности ничего, кроме греческих спряжений, не осталось. Благородные
мысли потускнели, возвышенные чувства потухли, а об общем благе и речи нет. И
мыслит, и чувствует, и
пишет — точно весь
свой век в Охотном ряду патокой с имбирем торговал!
Изменяя в декабре 1771 года распределения войск, Бибиков в предписании
своем Суворову говорил: «Оставляю, впрочем, вашему превосходительству на волю, как располагать и разделять войска, как за благо вы, по известному мне вашему искусству и знанию земли и, наконец, усердию к службе, рассудить изволите». Далее он
писал: «Для занятия войсками нашими Замостья прошу подать мне
мысли, каким образом оное достигнуть бы можно».
— Нет, это не то! я вижу, что вы меня не понимаете! Вы исполняете
свои обязанности, а публицист должен исполнять
свои! В Петербурге это ведется так: чиновники
пишут свое, публицисты —
свое. Если начальник желает распорядиться келейно, то приказывает чиновнику; ежели он желает выразить
свою мысль в приличной форме, то призывает публициста! Вы меня поняли?